О  ВОЛШЕБСТВЕ

Человеческая поэзия начинается с материнской речи. Именно ее слышит будущий творец в первые дни и годы своей жизни. Это мать начинает знакомить младенца с основами его будущей  профессии – она читает ему Пушкина в маленькой комнатке на краю поселка, где гудит печка, пахнет сосновыми поленьями, где гудит вьюга за тонкой и холодной стеной щитового «финского» домика: «Тридцать три богатыря, чешуей, как злат, горя…»

Так было у меня. Иначе – у других, но с голоса матери впервые восприняли мы свою Вселенную.  Потом, я помню, уже сам взял в руки книжку Пушкина – тонкую, школьного варианта, и нашел там «Песнь о вещем Олеге». Мне было десять лет, и я был потрясен. Я вспомнил, что мой друг Колька Мартынов любит рисовать богатырей, мечи и щиты. Я побежал к нему – и показал ему пушкинскую «Песнь…». Колька прочитал, поднял на меня глаза и спросил: «Ну и чё?». И это было мое первое в жизни огорчение, связанное с  разницей эстетических  интересов.

Но не последнее. Много позднее я понял, что стадион «Лужники», где в 60-х годах собирались тысячи поклонников поэзии, оказался не ложей познания, а гигантской лажей – имитацией поэтического мира древности. Через тридцать лет после стадионов поэзия была забыта – вместе с именами тех, кто читал там поэму «Ленин в Лонжюмо» и пел про комиссаров в «пыльных шлемах».  Про «Братскую ГЭС» я вообще не вспоминаю.

С разницей эстетических интересов и потенциалов я продолжал знакомиться всю жизнь, как с законами лагерных зон.  Оказывается, меня не ждал Царскосельский лицей – меня вообще никто и нигде не ждал. Кроме одной женщины – преподавателя литературы в деревне Неволино Кунгурского района Пермской области.

Вторым после матери проводником в мир поэзии стала для меня Инесса Васильевна Новикова, учительница литературы в санатории для туберкулезных детей в деревне Неволино. В этой учреждении все взрослые, в том числе и преподаватели школы, обязаны были ходить в белых халатах. И вот она появлялась в классе: голубые глаза, белые волосы, белый халат, белые чулки, белые туфли. Она преподавала литературу так, будто вела службу в храме мировой религии. Она приносила нам альбомы со стихами и рисунками Пушкина.  И рассказывала о личной жизни поэта так, будто речь шла о Боге. А я перед сном заучивал наизусть: «Я помню чудное мгновенье…» Лирическая поэзия любви удивительно точно начинается с этого возраста.

Долгое время в нашей семье не было даже маленькой библиотечки. Родительская жизнь в бараках, переезды с Урала в Крым и обратно, опять с Урала в Крым и обратно, из одного жилища в другое, постоянная теснота и неустроенность не позволяли собрать даже с десяток книг. Они стали появляться позже, когда мне было уже лет двенадцать, а чтение стало для меня  главным интересом в жизни. Это было похоже на волшебство русских сказок: только что ты был здесь – и вот тебя уже нету, ты, допустим, в Англии 19 века. А через три года ты сам становишься волшебником — и создаешь мир, которого до тебя не существовало! Ты Бог, обреченный на мировую славу и вечную жизнь!

В девятом классе мне попался в руки толстый том Сергея Есенина, изданный, вероятно, в период краткой «оттепели» 60-х. Я зачитал книгу до дыр и выучил наизусть множество стихотворений. Мне показалось этого мало, и я пошел в местную библиотеку, которая представляла собой изумительное собрание высоких застекленных шкафов, потемневших от времени. Библиотекарь, красивая и умная женщина, кажется, поняла проснувшуюся в мальчике страсть – и разрешила мне самостоятельно рыться в этих пыльных собраниях произведений, забытых светом и миром. Там я нашел несколько книг, посвященных Есенину, в том числе небольших  хронологических изданий, в которых жизнь поэта изучалась по дням и часам. И я понял, что я в мире не одинок.

Я так и не вернул Есенина своей первой учительнице, у которой взял его почитать. Я физически не мог оторвать книгу от себя.  И моя первая учительница, Анна Ивановна Усанина, ни разу не напомнила мне о долге. Может быть, этим она благословила меня стать поэтом, а не вором. Кто знает, как сложилась бы жизнь, «если не был бы я поэтом…»

Однажды в туристическом походе руководитель прочитала нам, сидящим вокруг костра, стихотворение Александра Блока «Незнакомка»: «По вечерам, над ресторанами, горячий воздух дик и глух…» И я снова был ошарашен искусством волшебства, в тот же вечер я записал стихотворение – руководитель похода, преподаватель географии, терпеливо диктовала мне его на память. Я выучил «Незнакомку» наизусть – и в юношеском экстазе читал произведение часами, гуляя по главной аллее нашего городка, липовой.

На службу в  армию я ушел уже «посвященным». И в поселковой библиотеке, в центре Сибири, я нашел книжку в твердом переплете серого цвета – «Топаз», не известного мне автора Сергея Николаевича Маркова. Я погрузился в мир Мезени, карагачей, Урги, зеленого монгольского чая, устюжского ларца, осенних звезд и глиняных ташкентских ночей. Исторический и географический колориты, доскональное знание предмета, бешеная любовь к реальности – я нашел то, что мне жизненно было необходимо в беспросветных сибирских ночах.

Через пять лет, будучи студентом университета, я приехал в Москву и позвонил по телефону-автомату: «Можно Сергея Николаевича…»  «Вы что, издеваетесь?» — мне показалось, выкрикнул женский голос. Я растерянно повесил трубку, не зная что и подумать…

Через несколько дней, возвращаясь поездом из Москвы, открыл последний номер «Литературной газеты» и прочитал, что умер поэт Сергей Николаевич Марков. Значит, я позвонил ему в день смерти…  

А еще через год я сдавал государственный экзамен по советской литературе. И начал рассказывать о том, как отразилась война в творчестве поэта Сергея Николаевича Маркова: «Струилась кровь у городских ворот – и казаки скакали по Берлину!» Его поэзия не входила в университетскую программу, но она была в моём личном списке. «Это тот самый Марков…», — услышал я, как шепнула моя преподавательница председателю комиссии. Мне показалось, что я с творчеством Маркова знаком лучше, чем мои преподаватели. Ну, ничего, зато я гораздо хуже своих наставников знал программных советских поэтов. Поэтому и заработал «четверку».

Но самую высшую оценку по знанию русской поэзии мне поставила другая госкомиссия, в которую входили заключенные зоны особого режима Краслага – красноярских лагерей, где я проходил службу во внутренних войсках в семидесятых годах минувшего века. Я знал наизусть немало стихотворений, когда был призван в армию. Но десятичасовое стояние на постах навело меня на мысль прятать на поясе под брюками стихотворные сборники, которые я находил в ротной и поселковой библиотеках. Потом я написал другу, Алексею Орлову, чтобы он разделил на главы «Евгения Онегина» и высылал мне одну за другой в конвертах – с периодичностью раз в неделю. Через три месяца  я знал роман наизусть, читая его четыре с половиной часа с первой до восьмой главы. Позднее я узнал, что звук в ночной зимней зоне расходится также хорошо, как по тихой утренней воде какого-нибудь залива или пруда. Об этом сообщили мне зэки в полосатых робах особого режима, которые однажды появились под моей вышкой, у контрольно-следовой полосы. Ну, я не стал отгонять  их стволом АКМ… Сначала они попросили меня прочитать это стихотворение, потом вот это, а затем то… Оказалось, что они хорошо знакомы с моей эстрадной программой неофициального чтеца внутренних войск МВД СССР.  Они, убийцы, грабители, воры, стояли на пятидесятиградусном морозе – и слушали стихи великолепного Сергея Маркова. Не успел я рассказать ему об этом, может быть, одного дня не хватило…

Конечно, в Пермском госуниверситете мы много говорили о форме. В те святые времена маститые профессионалы называли меня, участника семинаров молодых литераторов, графоманом, эпигоном, подражателем. Меня и других  стихотворцев обвиняли в «идейно-тематической узости», зауми и даже – о боже! – в антисоветчине.  Конечно, мы не любили советскую власть – не за что было её любить – но и сознательного противостояния ей не было. Нам, молодым, казалось, что империя вечна, как звезды над головой. Мы работали над  созданием эзопова языка метафор. 

А сегодня я думаю, говоря о сложности образов, метафор и фигур, следует говорить прежде всего о качестве текста – его художественном уровне. Мне кажется, что качественный текст определяется не только определением «стилистического единства», но и такой чисто математической величиной, которую лично я называю «коэффициентом ассоциативной сопряженности».

Происки метаметафористов в конце ХХ века смутили немало неопытных душ, которые впали в экзальтацию: чем сложнее, тем значительнее поэзия! Они просто не знали, что такое сложность, поскольку оценивали ее по количеству ассоциативных связей в тексте. Но если бы они догадались поделить это количество на количество идейно-тематических фракций текста, то увидели бы, насколько низок коэффициент ассоциативной смежности. И поняли бы, насколько разряжено эмоциональное напряжение того, что они называли «произведением».

Метаметафористы… Еще одна опасность на пути творческого человека – зависимость от ложных авторитетов.

Что такое тематическая фракция в тексте? Все – от основной идеи, пафоса, тематики  до тематики предложения, слова, метафоры. Мне кажется, тот, кто ответит на этот вопрос самостоятельно и правильно, тот и становится настоящим поэтом.

Валерий Брюсов говорил, что «поэзия – это деталь». Понимал, но сам этой «деталью» в достаточной мере не владел, мудрый. Деталь, которая создается одним-двумя-тремя словами, может быть одной из тем. Больше ассоциативных связей и меньше идейно-тематических фракций – так я понимаю поэзию. Тогда лазерный пучок чувства получается густым и целенаправленным. Такие тексты даются автору тяжелее, поэтому имитаторы поэзии разработали тома теории, которые, казалось бы, оправдывают пустоту, разряженный воздух бездарных сочинений.   

Тот же Брюсов утверждал: «Слово есть первичный метод познания. Первобытный человек означал словом предмет или группу предметов, называл их, чтобы их выделить из бессвязного хаоса впечатлений, зрительных, слуховых и иных, и через то знать их. Назвать – значит, узнать и, следовательно, познать».

Мне кажется, что задача поэзии – ощутить и транслировать в космос трансцендентальный пафос эпохи. Руссо сказал, что «самое ценное – это человеческое кровь». Наша эпоха характеризуется противостоянием этой точки зрения и противоположной.

В университете меня захватил вихрь поэзии – в руки шли книги, о которых я вообще ничего не знал: Гумилев, Мандельштам, Окуджава, Рубцов, Вознесенский, Евтушенко, Неруда … Галича тогда не издавали – как антисоветчика и эмигранта, поэтому мы переписывали его от руки. В моих папках до сих хранятся пожелтевшие листки со стихами барда. По комнатам общежития кочевали парни с гитарами, исполнявшие все то, чтобы запрещено официально – в том числе Галича, Кукина, Визбора, Городницкого.

Следующим этапом моего вхождения в поэтический мир стал Владимир Высоцкий. Это он возродил синкретизм как синдром Ренессанса и первобытных племен. Самобытный, мужской голос, простая музыка, близкая к народной, и самое главное – тексты песен, актуальные, насыщенные, целеустремленные, как я говорю — с высоким коэффициентом ассоциативной сопряженности. Я слушал его часами – трезвый и пьяный. До сих пор считаю «Охоту на волков» и «Балладу о детстве» лучшими образцами поэзии. Пусть его сегодня называют «средним» поэтом, как будто такие бывают. Я думаю, зависть,  злобность и жадность свели с ума не лучшую часть человечества.   

В то время я  не сомневался, что Владимир Высоцкий будет жить вечно.  Поэтому был ошарашен, когда в военных лагерях узнал о его смерти. Олимпийского лето 1980 года стало для меня не только прощанием с юностью, но и завершением того периода жизни, который можно назвать классическим: школа, армия, университет.

Конечно, я никогда не забуду творческий кружок филологического факультета, который вела редактор Пермского книжного издательства Надежда Николаевна Гашева, прививавшая нам поэтический вкус и достойный стиль поведения. Помню, один молодой поэт прочитал свое стихотворение, которое кончалось строчками: «Есть женщина, с которой пить нельзя, из-за которой грех нам не напиться!».  «Нет такой женщины!» — тут же отреагировала Надежда Николаевна. Она учила нас жить и писать: «Если вам в голову пришла какая-нибудь мысль, сейчас же остановитесь и запишите ее»!

Но школа Гашевой в университетские годы была непродолжительной, поскольку руководство факультета   освободило ее от должности – вероятно, речь шла о мировоззренческой несовместимости доктринеров и творческого человека. Мы стали встречаться у Надежды Николаевны дома – с вином и чтением стихов. Счастливейшее время нашей молодости. Но школа Гашевой на том не закончилась – она продолжается до сих пор. С тех пор меня окружают талантливые друзья – поэты Юрий Беликов, Анатолий Субботин, Владислав Дрожащих.

Недавно открыл новое издание Николая Заболоцкого. Потом взял в руки новое издание Арсения Тарковского, открыл посередине и прочитал: «Могила поэта» памяти Н.А. Заболоцкого. А на другой странице – «Мне приснился Ереван».  Волшебство какое-то, языческие дела, если вспомнить о моей исторической родине.  Языческие – от слова «язык». Совпадения или судьба, «которая по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке»? 

Конечно, со временем начинаешь понимать: важно не что, а как; и если делаешь правильно, все получается; а высшая форма жизни – духовное самосовершенствование. Пусть человечество напишет еще миллионы книг, но то, что сделал ты, уже никто не повторит. Потому что идея твоих книг –  твой мир, другая жизнь, иной смысл. Хотя ты и понимаешь всю обреченность своего существования. Поэтому называешь книгу только «попыткой волшебства», и не более.  Но главное не в этом, а в том, что поэзия стала для меня мировой религией – русская поэзия ХIХ – ХХ веков. Она стал для меня откровением, отверзшим врата  языческой Вселенной. 

Юрий Асланьян